Форум » За кулисами » Журналы, газеты ... » Ответить

Журналы, газеты ...

Severvirgin: Размещаем статьи, заметки, интервью ...

Ответов - 249, стр: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 All

Princes:

Princes: Уж простите если что не так и не грузицо, я старалась чтобы было читабельно и смотрибельно!

Severvirgin: Читабельно и смотрибельно даже для тугозрячих.

Хомка: Ух ты, эдорово! Princes , огромные спасибоны!! Грузится всё нормально, читабельность и смотрибельмость превосходная Масштабный фильм получился (и по сценарию и по затратам на съёмки). Теперь, главное, чтобы его,как "бесов" только по "столице" не показали!

Severvirgin: ЖИВОЙ ЖУРНАЛ как средство массовой информации. ))))) обнаружила Аличе)))

Смешная: Спасибо Аличе, ну и конечно Север, за обновления!!!

Хомка: Кстати, про шутки на съёмочной площадке - там же на амедии (не на форуме , а где-то в материалах сайта АЛ) была одна рассказана. Как Маркиз из Петьки хотел "шашлычок" сделать

Хомка: Интервью давнее, но интересное, к тому же нужно для полноты коллекции. Ученик учителя Ольга Галахова, «Дом актера», январь 2002 г. В редакции мы часто укоряем друг друга за то, что оказываемся невнимательными на страницах нашего издания к молодым актерам, которые только начинают свою работу в театре, невольно идя по протоптанной дорожке, протоптанной крутыми СМИ, жаждущими проэксплуатировать отциклеванные и вновь отлакированные лица звезд, автоматически поднимающих тираж издания. Что поделаешь, деньги идут к деньгам. Издания, дорогой читатель, живут за счет лиц, которых они эксплуатируют, а «лица» поддерживают свой имидж за счет многотиражных СМИ. Как интересно прочесть псевдоисповедь псевдохудожника Н. С. о том, с кем из известных актрис он состоял в интимных отношениях. Не беда, что актриса Т. В. замужем. А как интересно наблюдать за движением к голой правде актрисы Л. В, достающей из прошлого воспоминания о том, как ее «подстилали» к выдающемуся кинорежиссеру С. Г, и она ради карьеры шла на это. Сейчас актриса счастлива: у нее любимый муж и сын, о чем также сообщается в интервью. Ведь не боится, что прочтут, напротив, хочет, чтоб прочли! Остаться любой ценой на слуху, при внимании публики, даже если эта цена — отказ от стыда. Но есть совсем другие актеры — спокойного, несуетного ритма, умеющие вслушиваться в самих себя и честно соотносить свою профессию с общим, высшим предназначением театра. Они пока не известны, молоды, только начинают и пока не претендуют на многое. Хотелось, чтобы вера эта осталась и привела к справедливому вознаграждению чистых людей театра — подлинному признанию у публики, критики. Выбор нами сделан, в известной степени, случайно. Мы пригласили актера театра теперь им. Пушкина Александра Арсентьева, совсем недавно он был актером МХАТа им. А. Чехова. Интервьюер сама проработала в Школе-студии МХАТ одиннадцать лет, преподавала и на курсе, где учился Саша, а потом ушла из прославленной школы. Показалось, что есть странная симметрия, зеркальность в судьбах студента и педагога Школы-студии. Решили встретиться и поговорить, уже как коллеги. — Когда вы закончили Школу-студию? — В 1999 году. Последние два года оказались очень насыщенными: после Школы-студии пришел во МХАТ, где у меня было достаточно много спектаклей: «Скупой рыцарь», «Ундина», «Бабье царство», «Преступление и наказание», была маленькая роль в спектакле «И свет во тьме светит». Плюс массовки. В общем, горевать не приходилось. Забыл еще климовский спектакль — «Джульетта и ее Ромео». Да! еще играл Печорина в театре им. А. С. Пушкина. — Солидный задел для молодого артиста. Из этого перечня совсем непонятно, почему вы, спустя два года, все-таки ушли из МХАТа? — Меня позвал мой педагог, Роман Ефимович Козак. Я долго думал, выбирал и выбрап … все-таки его. Душа лежала к нему. Когда меня Олег Павлович Табаков спросил: «Почему уходишь?», — я сказал: «Иду, потому что меня позвал учитель». Олег Павлович, надо отдать ему должное, оставил мне четыре спектакля, которые я сегодня играю во МХАТе: «Лесная песня», «Сирано де Бержерак», «Ундина» и «Профессия миссис Уоррен». И, конечно, мне дороги мхатовские вечера. — А что ждет у Романа Козака? — У Козака ставится «Ромео и Джульетта», где я репетирую Меркуцио, помимо того, я еще ассистент режиссера в этом спектакле. Ужасно интересно следить за тем, как создается ткань спектакля. Есть много других планов, которые не буду сейчас раскрывать, чтобы «не заболтать». — А что сейчас играете? — Пока только два ввода. В моем репертуаре — два детских спектакля в театре Пушки на, «Ударяю» по утреннику: играю в детском спектакле «Остров Сокровищ» и в спектакле «Дубровский». — Ради двух спектаклей уходите в театр Пушкина? — Нет, конечно, не из-за двух спектаклей. Наверное, пошел, чтобы начать что-то новое, попробовать свои силы. Потому что все равно во МХАТе я чувствовал себя, как дома, в своем гнезде. В какой-то момент почувствовал, что хочу делать что-то еще. — А у вас же студия была при МХАТе? — Это была идея руководителя нашего курса Олега Николаевича Ефремова — создать студию при театре. Но после того, как его не стало, многое поменялось, потому что все вдруг начали думать: «А что дальше?». Хорошо, что эта история студийности плавно перешла во мхатовские вечера, которые делает с нами Марина Станиславовна Брусникина. Два года на зад, когда мы из Школы пришли во МХАТ, Марина Станиславовна подошла к Ефремову, сказала: «хотим читать стихи и прозу со сцены». Первый вечер мы читали свои работы. К нашему процессу присоединились ребята-актеры из МХАТа. Сложилась команда единомышленников, где все друг друга понимают. За два года у нас возник свой зритель, зал полный, всегда переаншлаг — мы делаем бесплатные вечера. И по том потихоньку пошло-поехало: стали искать новую прозу, стихи, устраивали тематические вечера. Один из первых назывался «Волшебный хор» — посвящался Ахматовой и ее четы рем ученикам, Найману, Бобышеву, Рейну и Бродскому. Мы показывали кинозапись Ахматовой, Бродского, читающих свои стихи. Найман и Рейн читали «вживую». Совсем недавно сыграли Астафьева — практически на следующий день после его похорон, так совпало. Марина Станиславовна принесла нам два его рассказа — «Пролетный гусь» и «Бабушкин праздник». За три с половиной недели мы сделали спектакль. Олег Павлович дал добро. Теперь он будет идти на Новой сцене. Когда мы репетировали, я понимал, что этот спектакль будет «цеплять», но я не ожидал такого эффекта. Мне доводилось слышать, как смеется весь зал, но я никогда не слышал, чтобы плакал весь зал.

Хомка: (продолжение) — Олег Николаевич Ефремов и Алла Борисовна Покровская были руководителями вашего курса в Школе-студии. По-моему, Олег Николаевич вас выделял на курсе? — Я так не думаю. Нормальные взаимоотношения были, как у всех. — Саша, не скромничайте. Я знаю, что Олег Николаевич вас выделил. — Не знаю. Это мне уже на четвертом курсе стали говорить: «Олег Николаевич хочет с тобой поговорить». — А почему он вас из беды решил выручать — что это за история? — Не хочу говорить об этом. Была там одна история. .. — Подрался? — Ну. .. практически. Ефремов мне тогда очень помог. Потом, когда перестану стесняться, расскажу… — А стесняетесь? — Ага. Все почему-то думают, что актеры должны быть наглые. — А на сцену страшно выходить? — Нет. На сцене не стесняюсь. — А страха нет? — Это не страх зрителя, там другое — адреналин. Меня хлебом не корми — дай на сцену вылезти. К зрителю вообще надо относится так, что он, зритель, добрый. Даже если он слегка злой, его же можно завлечь — в этом вся загвоздка! — И все-таки, кем был для вас Ефремов? Когда вы учились, Олег Николаевич уже болел, появлялся в Школе не часто — реальным руководителем курса все равно была Алла Покровская. — Никогда не забуду, как Олег Николаевич приходил на все показы, на все экзамены. На первом курсе мы ставили сказки. Пришел Ефремов, отсмотрел сказок тридцать. То замечание сделает, то похвалит, а в конце говорит: «Ну, ребят, вы не переживайте — и такой театр есть, и так играть можно…». Мы, хоть и смеялись, но слышали эту иронию, понимали, что он-то знает, каким должен быть театр. После «Бури» — дипломного нашего спектакля — он нам сказал: «Выкобенивайтесь, как хотите, но не забывайте, что вы люди…». Когда мы поставили климовский спектакль «Джульетта и ее Ромео», все собрались, он сидел сбоку. Мы думаем: «Щас как даст!». Его долгая пауза, потом говорит: «Ну, вам самим-то нравится? Нравится, хотите играть? Ну, хорошо, а что…», — и пошел, чего-то там про себя думая. А спектакль получился, действительно, неоднозначный. Многое надо было изменять, доделывать; очень много споров было на репетициях — уж очень непривычный стиль. — А умел Ефремов хвалить? — Самое сильное воспоминание, оставшееся в памяти, когда он в последний раз смотрел наш спектакль. Это было «Бабье царство в Мелихово». Тогда никто не ожидал, что он приедет, потому что он был сильно болен. Лучше спектакля мы не играли. Такой лучезарный, светлый. Ефремов посмотрел на нас и сказал: «Нет, ну я знал, что хорошо, слышал, мне рассказывали… но чтоб та-а-к!… я не ожидал». После «Бабьего царства» он меня позвал, говорит: «Сань, пройдут выходные, и мы потом соберемся все вместе». Он душой очень переживал за студию, которую хотел с нами делать. Я сказал: «Конечно, Олег Николаич, соберемся обязательно». Этому было не суждено случиться. Олега Николаевича вскоре не стало. Мы много говорили с ним о театре, о том, каким должно быть театру, во многом сходились. Да, другое время, другие ритмы, зритель воспитывается на телевидении, и за эти десять лет да же вкусовые восприятия у людей поменялись. Они привыкли к сериалам на ТВ, и потому «съедают» даже плохой спектакль в театре. Я говорю: «Клиповое сознание сейчас, Олег Николаевич. Сцена тоже должна как-то отражать этот процесс». Он отвечает: «Ну, клипы, ну меняются темпы, ну другое поколение. .. Но зритель-то все равно приходит в театр за живым человеком, живыми отношениями, настоящими». — Объясните мне, что случилось на «Трех сестрах»? Ефремов был уже не здоров. Нельзя сказать, что до этого во МХАТе были особые победы, но на «Трех сестрах» случилось что-то важное. Мне этот спектакль дорог. — Премьера прошла потрясающе — это по том спектакль немного «разболтался». Мы его смотрели всем курсом, и все сошлись в одном: «Лебединая песня». — Как вы думаете, Ефремов понимал это, как вам кажется? — Думаю, да. Он часто в то время повторял: «Надо все записывать, все мысли. Вот у меня книжечка. По поводу „Трех сестер“ я там записываю с какого-то далекого-далекого года». Но я на этом спектакле вдруг услышал текст Чехова, вдруг увидел реальных настоящих трех сестер. Для меня этот спектакль — наверное, как «Три сестры» Немировича-Данченко для взрослого поколения. Виктор Гвоздицкий, Андрей Мягков, Наталья Егорова, Лена Майорова. Там гениально выстроена сцена прощания Маши (Лены Майоровой) с Вершининым, когда она как бы «подламывается». Лена рассказывала мне, как это было на репетиции. Олег Николаевич сказал ей: «Ты сделаешь к нему шаг и переломись» — «Зачем?!» — «Не спрашивай, просто переломись». — Кто является для вас критерием доверия, когда оценивается ваша работа? — У меня есть несколько людей, которые мне скажут правду по поводу моей роли. Это мои педагоги — Алла Борисовна Покровская, Роман Ефимович Козак, Марина Станиславовна Брусникина; а еще — папа, мама и брат. Маме, конечно, многое нравится, папа, напротив, умеет как-то отдалиться и посмотреть со стороны. — Каков рейтинг ваших ролей в семье? — Они не много видели — редко приезжают, живут в Тольятти. Но самый любимый у всех был «Бабье царство». — Вы учились в Школе-студии, потом легко и естественно перешли во МХАТ. Когда перестаешь быть учеником, вливаешься в такой серьезный коллектив, коим является МХАТ, есть разница в самоощущении? — Есть. Помимо того, что мы держались курсом, студией все вместе, и переход получился из школы в театр мягкий, но появилось больше внутренней ответственности. Я чувствовал, что меня будут воспринимать не просто как актера, а именно актера этого театра: я - лицо того заведения, которое представляю. Меня, скорее всего, так и не воспринимали, но наедине с собой все время время думаешь: я - актер МХАТа. У нас даже был период, когда мы проводили студийные собрания, писали устав студии. Для нас всех это было важно: «Ты - студиец театра МХАТ». Если ты на стороне что-то делаешь — веди себя соответственно. — Это было прямо в уставе прописано? — Да. Мы разговаривали по этому поводу, ссорились, ругались. Потом эти сборы как-то сами собой закончились. В чем, видимо, была ошибка: мы внутренне заставляли себя —«поступай так». А театр всегда рождается от общего дела. Возникают какие-то внутренние отношения, что не оговаривается, что не нужно записывать. Каждый естественно понимает: что можно, а чего нельзя. — Когда вы начинали самостоятельное существование на сцене Художественного, приходили на репетиции, в которых заняты известные актеры, вам страшно не было?

Хомка: (окончание) — Я работал с Сазонтьевым, Любшиным, Сергачевым, Гвоздницким, Натальей Егоровой. Страшно — первый раз. Во-первых, возникает чувство, что на тебя смотрят, тебя оценивают, за тобой наблюдают. Когда репетировал «Профессия миссис Уоррен» с Жолобовым, с Сергачевым, Максимовой, мне почему-то казалось — вот ты ходишь, а они все время про тебя думают и отмечают: «Сейчас ты не то сделал». Потом понимаешь, они занимаются своими делами, своей ролью, самим собой на сцене, своим персонажем, они — такие же партнеры. Не было никогда такого: «Ну, ты молодой, — давай, давай!». Напротив — всегда помогали, советовали… И потом, когда за ними наблюдаешь, многому ведь учишься. Сейчас точно не помню, какую репетицию я смотрел… на сцене был Мягков. Я просто увидел, как умеет мыслить актер на сцене, что такое процесс, как он выстраивает роль, как он ходит, говорит, что делает. Я вдруг вижу отношение к профессии, к работе. Оно — у всех «стариков», которые были связаны с «Современником». Театр для них не место, где зарабатывают деньги, работают на собственную славу. Театр — то место, в котором выстраиваются духовные отношения. Это собранность, дисциплина людей, не опаздывающих на репетицию. Они всегда знают роль, всегда помогут. У них есть «чувство локтя». А каким для меня потрясением был Кашпур! Мы репетировали «Преступление и наказание», сцену в трактире. Как он играл Мармеладова! Я следил за каждым движением — как этому научиться?! Человек не просто говорил слова, диалог с тобой вел — я увидел этого Мармеладова, которого жалко, увидел все его нутро, всю трагедию. — А театром где увлеклись? — Дома, в Тольятти был такой народный юношеский театр «Ровесник», где-то в классе шестом я туда пришел. Никогда особо серьезно к этому не относился — хобби. Потом я еще борьбой параллельно занимался — серьезный парень из рабочего города, там все спортом занимаются. Несколько раз пытался из театра уйти. Но первую фразу, которую нам сказала Наталья Сергеевна, наш художественный руководитель, запомнил на всю жизнь: «Вы пришли в театр. Ваша жизнь принадлежит театру. Вы теперь полностью принадлежите ему». Я тогда всерьез это не воспринял: «Жизнь принадлежит театру — ерунда какая-то»… — А как поступал? — Я собирался вообще стать юристом. Месяц готовился. И приходит девчонка знакомая, говорит: «В студию при театре „Колесо“ набирают». А это был уже профессиональный театр. Пошел, показался — взяли. Год проучился в студии, рванул в Москву. Думал: «Завалюсь сейчас во всех институтах, и домой». Месяц ходил везде поступал. А до этого, когда мы весной с гастролями театра «Колесо» приезжали в Москву, я узнал, что в ГИТИС набирает Марк Захаров. И приехал, собственно, к нему. Поступил. Но пробовался много где. В ГИТИСе тогда был ремонт, осталось впечатление стройки; от Щуки — ощущение помпезности. А во МХАТе. .. Как сейчас помню, — открываю дверь — и этот старый коридор, эти старые люстры… Так тепло мне стало. Я сказал: «Хочу учиться здесь». Там вообще история смешная: в ГИТИС меня уже зачислили, а завтра во МХАТе конкурс еще только. Я ложусь спать, кладу под подушку две бумажки. На одной написал: МХАТ — Ефремов, на другой — ГИТИС — Захаров. Всю ночь снится, ГИТИС вытащил. Утром просыпаюсь в холодном поту, думаю: «Вытащу ГИТИС, все равно пойду во МХАТ». Вытаскаиваю… мятую-мятую бумажку — «МХАТ»! Думаю, а что же «ГИТИС»? Вытаскиваю совершенно гладкий лист. Все! Прихожу в ГИТИС, говорю: «Здравствуйте, я бы хотел забрать у вас документы». Там в полном недоумении: «Подождите… Вы же зачислены, к Марку Анатольевичу!» На что я начинаю плести что-то вроде: «Мне кажется, я не смогу быть студентом Захарова…» и т.п. Во МХАТ прилетаю — язык на плече, и меня первым вызывают. Читаю Чехова «Не в духе». Пока читал, зал так особо не реагировал — немножко хихикали. Смеяться начали позже, когда Олег Николаевич спросил: «Ну вот, вам сейчас двадцать два года» (а говорили, что тех, кому больше двадцати, берут хуже). Я перебиваю: «двадцать один, через месяц только двадцать два будет». Он продолжает: «Чем вы занимались до этого, расскажите о себе». И я начинаю: «После школы не поступил в институт. Получил двойку за сочинение. Пошел учиться в училище. Получил профессию „электромеханик по торговому и холодильному оборудованию“. Работал в столовых. Потом меня забрали в армию. В армии я научился играть на духовых инструментах. Мне дали трубу, я за неделю не смог выучить гимн России, выучил только первую цифру, после чего мне сказали; „Не, брат, у тебя не пойдет“. Мне дали после этого тубу, сказали: „Вот тебе Шопен, выучи похоронный марш“. Так как там партитура очень простая — две ноты, тринадцать тактов: пум-пум, пум-пум, потом фиеритура: пум-пум-пум-пум, через час я сыграл это дирижеру, он сказал: „Вот молодец“, и на следующий день я поехал на похороны». — Скажите честно — это чей текст? — Это мой текст, моя биография! (Смеется). Зал впокатуху лежит. Я ничего не пойму: я устал уже от этой истории, потому что думаю: «Не берете, так чего вопросами идиотскими мучаете…». Стою вот с таким настроем и на монотоне рассказываю: «На следующий день поехал на похороны. И так в течение службы несколько раз ездил в составе похоронной бригады». — Саша, мы знаем, что закончилось все благополучно. Вы успели поработать во МХАТе, потом ушли (!) в другой театр. Скажите, нет ли у вас сегодня разочарования в институте театра? — Я бы не сказал, что это разочарование. Есть внутреннее желание что-то изменить. Я чувствую, как должно быть. Это то, о чем мы говорили с Олегом Николаевичем: хочется вернуть в театр живую душу. Ее сейчас так мало. источник

Severvirgin: Хома, слов нет!!! Наверное, это одно из самых обстоятельных интервью, какие только были. )))

Хомка: ...ну это не моя заслуга!)) Мне вот особенно понравилось про музицирование в армии и прямо мистическая история с поступлением в школу-студию

Смешная: Хомка спасибо, что нашла такое интересное интервью!

Severvirgin: Смешная пишет: Хомка спасибо, что нашла такое интересное интервью! Мдя. Какие только раритеты не водятся на сайте Пушкинского театра. )))))

Хомка: Severvirgin пишет: Какие только раритеты не водятся на сайте Пушкинского театра. ))))) Ну это да, но вот обновлений там давно никаких нет, а в остальных статьях большей частью про С.Лазарева написано ((...нам бы штатного журналиста завести, а то обыдно немного.

Несмеяна: Хомка СПАСИБО! А про штатного журналиста, это интересная идея!

Хомка: Смешная, Несмеяна - да не за что!)) Я статью ещё до регистрации на сайте прочла, просто в голову до сих пор даже не стукнуло, что её можно и нужно сюда перебросить

Хомка: Вместе с фотографией ещё статья обнаружилась. Спектакль "Зеленая зона" был создан в мае 1997 года. Рожденный в стенах Художественного театра, этот спектакль посвящен 100-летию МХАТ. Очень личная "...время текло и текло и Бог сидел неподвижно на своей вечной скамеечке" Олдос Хаксли ЗЕЛЕНАЯ ЗОНА Сразу оговорюсь, что писать о серьезных вещах мне крайне тяжело. Мои способности для этого, мягко говоря, узковаты. Не даром наш интернетный театральный "Роман в письмах" носит чисто развлекательный характер - соответственно любимой пословице: "Там где ты ни на что не способен, там ты не должен ничего желать". Но промолчать в данном случае я уж никак не могу, поэтому для начала самое простое: СПАСИБО ОГРОМНОЕ Павлу Алимову - московскому продюсеру, к тому же, как выяснилось, моему соседу, за то, что я вообще попала на этот спектакль. В "Зеленой зоне" Павел делает звук - кстати, совершенно великолепно. Павел очень давно в театре, он его настолько любит и настолько устал от него, что часто, проведя огромную работу, во многом дающую спектаклю жизнь, смотреть сам спектакль уже бывает не в состоянии. "Вы тоже скоро устанете" - сказал он мне. Да я уже устала - я устала смотреть примитивные, пошлые и откровенно бездарные вещи, которыми прямо-таки наводнен наш театр. На общем фоне того, что можно увидеть сейчас - этот спектакль скорее исключение. Но его появление вполне для меня объяснимо, и, надеюсь, закономерно. "Зеленая зона" - это явление, а не событие. Это начало процесса, весьма характерного для русской культуры в целом, и для русского театра, в особенности. Этот спектакль не случайно родился в недрах (вернее, в высях - 6 этаж все же!) МХАТа. Хоть я и хожу во МХАТ регулярно на все премьеры, и на "Привидения" тоже собираюсь, но наблюдать то, что там сейчас происходит мне особенно больно. Поскольку я в таких годах, что застала "Иванова" со Смоктуновским, "Чайку" с Вертинской, и в "Амадее", по великому моему счастию, Безрукова не было, я застала Ю.Богатырева, Е.Евстигнеева, "Старый Новый год", "Кроткую" с Олегом Борисовым - короче, мне и повезло и нет. Поскольку те, кто этого всего не видел, спокойно сидят в зале и их ничего не смущает. Все это было давно, когда я была маленькая (и небо было голубее и соль солонее) - это было как раз то самое страшное время застоя и безграничного произвола цензуры. И как-то людям надо было выжить и не стать растениями. Кроме изумительного театра, тогда у нас был Тарковский, в метро читали "Мастера и Маргариту" в перепечатках, а не Маринину, да и вообще много чего было. Как и все в жизни, этот период закончился. Постепенно наступило время кажущейся все доступности и вседозволенности. У многих возник самый натуральный синдром Шарапова - на фронте было проще, там враг был виден. Если раньше, хотя бы примерно знали, что к чему, то теперь можно просто потонуть в американском кино, женских романах, убогом театре (где теперь можно ставить абсолютно все и по- всякому), про телевидение и тэ дэ - я уже просто молчу!!! - потонуть, да и не заметить этого. Как совершенно справедливо заметил герой пьесы Владислав Павлович - человек не меняется. И сейчас всем тоже надо выжить - и тоже, по возможности, не стать растениями. Для того, чтобы жил такой большой город как Москва, у него должна быть Зеленая зона - чтобы просто элементарно не задохнуться. "Зеленая зона" Михаила Зуева поставлена Сергеем Шенталинским в рамках Семинара- лаборатории режиссеров и драматургов под патронажем МХАТ им Чехова. Спектакль играется в репетиционном зале, где всего 30-40 мест. При этом на сцене - 14 актеров. Играется все это практически бесплатно. Причем настолько великолепно, что, в сравнении, почти все наши академические театры похожи на мало профессиональные драмкружки. Люди на сцене просто испытывают потребность играть - я давно не видела, чтобы актеры по ходу пьесы даже ели с таким аппетитом! От того, что они делают, они получают удовлетворение не меньшее, если не большее, чем зал. Пересказать сюжет вкратце невозможно. Пересказать жизнь шести семей?.. Послевоенное время скинуло их в заводской барак недалеко от Москвы - в "Зеленой зоне". Ну, условия существования - ясно какие. Пьеса построена практически на одних вопросах. А вот актерская реализация дает совершенно определенные ответы. Нестандартное сочетание. Условно спектакль разделен на две части философской восточной притчей о берегах нашей жизни, которую поведал нам Тема, пришедший в барак откуда-то из миров Достоевского. И все действие построено так, что волей неволей все время приходится выбирать - так какой берег? А в жизни все так неоднозначно. Владислав Павлович - старый интеллигент, считает, что уважающий себя человек должен, прежде всего, жить в нормальных условиях, а вот Нина Дмитриевна - из новой интеллигенции, свято верит, что ни какие нормальные и ненормальные условия не могут сравниться с ценностью самой человеческой жизни. Тот же Владислав Павлович произносит замечательный монолог о примитивно-животной сущности своих соседей по бараку - читай по стране. А супружеская пара этих примитивов - Прохор и его жена Паня вызывает какую-то щемящую ностальгию по семье - настоящей семье. Мне вообще не везет в этом смысле - почти все знакомые мне супружеские пары в своей фальши, ох, как далеки от этой - так искренне сыгранной. Чему удивляться? Мы же в театре. "Чем натуральнее играешь, чем ближе к действительности, тем больше понимаешь, что это все ложь" - примерно так говорит бывшая актриса Нина Дмитриевна. Так все-таки театр - уход от жизни, сама жизнь - или все же способ выживания?

Хомка: Спектакль очень неровный и в нем нет никакой системы - как в жизни, где изолированные сцены отдельных семей неожиданно и очень по-русски объединяет за одним столом общая, часто мифическая радость, сметает всех вместе общее, уже совсем не мифическое горе. Актерская игра здесь превалирует - то, что происходит на сцене - просто затягивает, не говоря уже о том, что чем дальше, тем больше ощущаешь себя полноправным жильцом барака. Действо актеров необыкновенно тепло и насыщено мягким и грустным юмором коммунальных кухонь. Все роли хороши, но поскольку я не могу без особых пристрастий, хочу выделить Паню - Елену Казаринову и Прохора - Юрия Екимова: во-первых у них просто изумительный семейный дуэт, к тому же оба крайне органичны и актерский реализм их какой-то высшей пробы. Очень располагает к себе Константин Чепурин, а надрыв его Коли, особенно болезненный в мягком человеке - все это слишком хорошо знакомо по жизни. Великолепен красавец - смутьян Толя - Александр Арсентьев - он слишком ярок и немного чужд не только в бараке: к таким все тянутся, и они всегда лишние в этой жизни, она порождает и выталкивает их, ведь они не притираются, не уживаются, не вписываются. Таких уничтожали всю историю человечества. И, наконец, Владислав Павлович - Евгений Воскресенский и баба Шура - Альбина Тиханова: два удивительно колоритных характера, два извечных антипода рассудка и эмоций, вечный парафраз темы "русской интеллигенции" и "русского народа". Они не даром оказались сведены вместе в этом бараке - попав сюда с разных концов жизни, они крепко связанны именно жизнестойкостью, осознанной или нет, но способностью выжить. На все заданные и не заданные вопросы мы отвечаем по-разному: и драматург, и режиссер, и актеры, и зрители. Но в финале становится совершенно ясно, почему спектакль играют именно так и именно здесь, почти без зрителей, почти для себя. Всем нам надо чем-то дышать. У каждого, видимо, своя Зеленая зона. И никому не хочется быть забитым насмерть. А у нас могут, причем не чужие - свои... Прохор Пасечник Юрий Екимов Паня, его жена Елена Казаринова Володя, их сын Александр Салминов Максим Корнеев Ростислав Бершауэр Клава Горохова, его жена Вера Воронкова Борис, ее сын Владимир Феофанов Толя Гущин Александр Арсентьев Нина Дмитриевна Носкова Любовь Мордвинова Владислав Павлович, очередной сожитель Нины Дмитриевны Евгений Воскресенский Валя Лебедева, по прозвищу "Лебедина" Екатерина Африкантова Николай, ее муж Константин Чепурин Шура Салова Альбина Тиханова Лида, ее внучка Снежана Синкина/ Наталья Попова Тема Анатолий Королько ссылка

Смешная: СПЕШИТЕ ВИДЕТЬ!



полная версия страницы